Роуз Геттемюллер: мир смотрит, будут ли США и РФ сокращать ядерное оружие

Фотография:
Роуз Геттемюллер: мир смотрит, будут ли США и РФ сокращать ядерное оружие
Россия и США в феврале в последний момент продлили на пять лет главный и единственный оставшийся на сегодня двусторонний договор о контроле над вооружениями – СНВ-3. Это время планируется использовать, чтобы обсудить будущие соглашения в этой сфере и вопросы стратегической стабильности с учетом новых реалий. О том, какие приоритеты могут быть на переговорах по будущему этого договора, и чего можно достичь в сфере контроля над вооружениями при администрации Джо Байдена, в интервью корреспонденту РИА Новости Михаилу Тургиеву рассказала Роуз Геттемюллер – экс-заместитель генсека НАТО и в прошлом заместитель госсекретаря, возглавлявшая американскую делегацию на переговорах по СНВ-3.– Когда вы были замгенсека НАТО, уже было понятно, что судьба СНВ-3 под вопросом. Скажите, как на это реагировали союзники по альянсу?– Они все понимают, что этот двусторонний договор между Соединенными Штатами и Российской Федерацией в конечном счете – дело Москвы и Вашингтона. Каждая страна-член НАТО, включая мою, были убежденными сторонниками контроля над вооружениями, снижения числа ядерных вооружений и уничтожения зарядов. Так что они наблюдали за происходящим.Было очень непростое рассмотрение вопроса несоблюдения Россией ДРСМД, так что было много размышлений по этому поводу и по поводу того, является ли на самом деле ракета 9М729 в российской классификации нарушением договора. Все союзники отнеслись к этому очень серьезно, они по-настоящему тщательно изучали предоставленную Соединенными Штатами информацию с большой серьезностью.На проведение собственного анализа у них ушло некоторое время, но в конечном счете они согласились с Соединенными Штатами, что Россия нарушает ДРСМД, и согласились сначала с дипломатическим подходом, что надо попытаться исправить ситуацию с Россией, но потом с сожалением они согласились с выходом США из договора. Я бы сказала, что когда я была в НАТО, союзники в немалой степени были заняты этим.Они, конечно, знали, что президент Трамп не очень жаловал СНВ-3, но СНВ-3 рассматривали как договор совершенно другого порядка, потому что не было проблем с несоблюдением ни со стороны США, ни со стороны Российской Федерации. Это договор, который серьезно выполнялся и США, и Россией. И союзники очень и очень поддерживали договор. Они наблюдали и ждали.Думаю, со стороны администрации Трампа было много предложений продлить СНВ-3 на более короткий срок, были переговоры с Москвой. Одна вещь, к которой союзники относятся очень серьезно, это не вмешиваться в эти переговоры, хотя они хотят, чтобы их информировали и с ними консультировались, и хотят иметь возможность обсуждать с США дипломатический подход. Но в целом они рассматривали это как двусторонний вопрос.– В какой-то момент переговоры по продлению СНВ-3 зашли в тупик, так как США отказывались продлевать его как есть. Теперь он продлен. Не расценивается ли это как уступка России?– Во-первых, я не соглашусь с утверждением, что Россия хотела продлить договор как есть, а администрация Трампа хотела изменить договор. Я этого не наблюдаю. Они же отказались от требования, чтобы Китай присоединился и каким-то образом стал частью СНВ-3. А замораживание числа боеголовок было отдельным вопросом, который шел в дополнение к договору, как я понимаю.Да, команда Трампа говорила, что они продлят договор на один год, если вы согласитесь на замораживание числа боеголовок, о чем принципиально договорились на уровне президентов. Думаю, это хорошо, и я говорила публично, что администрация Трампа провозгласила этот принцип, что мы должны непосредственно ограничивать количество ядерных боеголовок.Но как я расцениваю то, что произошло потом: команда Трампа настаивала на том, чтобы договориться о каких-то мерах наблюдения и верификации, однако они не были полностью проработаны, и Россия сказала, что не может согласиться на что-то, что непонятно, как будет работать. Но как я это вижу – это отдельный вопрос. И я не согласна с тем (утверждением – ред.), что администрация Трампа хотела изменить СНВ-3, особенно с учетом того, что они сняли условия подключения к нему Китая.– Теперь, как мы ожидаем, должны начаться переговоры уже по документу, который может прийти на замену СНВ-3, или по его очередному продлению в 2026 году. Что должно стать главным в этих переговорах, на ваш взгляд?– Думаю, что основной новый аспект, о котором мы и Россия говорим давно, это то, как мы будем ограничивать непосредственно число боеголовок. Думаю, будут некоторые традиционные аспекты договора – дальнейшее сокращение (зарядов – ред.) и средств доставки, ракет, дальнейшее снижение числа пусковых установок.Но в прошлом мы всегда снижали число боеголовок, просто снимая их с носителей и размещая в хранилище. И мы не договорились о мерах верификации их уничтожения. И США, и Россия постоянно уничтожали боеголовки со временем, но это всегда одностороннее дело.Так что я правда думаю, что администрация Трампа шла по верному пути, говоря о необходимости снижения числа боеголовок, но я считаю, что должно состояться долгое обсуждение между Москвой и Вашингтоном технических вопросов, потому что для обеих сторон объекты хранения боеголовок – это очень чувствительная сфера. И спешить тут мы не можем, придется тщательно подумать, что потребуется для эффективной верификации ограничений на боеголовки.Я рассматриваю это как центральный аспект переговоров, но понимаю, слыша это от многих русских и от моих собственных коллег в США, что будет много вопросов, которые тоже надо обсудить.Сергей Рябков недавно поднял вопрос противоракетной обороны, вопрос вооружений для удара из космоса. Эти темы давно принимаются во внимание в переговорах по стратегической стабильности, так что я думаю, что эти переговоры должны быть возобновлены, и должны быть серьезные усилия, чтобы точно определить, если говорить с моей позиции, каковы интересы США. Конечно, Россия будет заинтересована в собственных национальных интересах.Честно говоря, меня очень заинтересовали слова замминистра иностранных дел (Рябкова – ред.), что возможны своего рода связанные соглашения. Думаю, что это хорошее направление, многие в США тоже думают этими терминами. Не хочется втискивать все в один единственный договор, может, лучше иметь разные соглашения для разных видов вооружений или других технологий.– Речь идет о стратегическом уравнении? Какую модель стратегического уравнения вы могли бы предложить?– Знаете, у России и США довольно много инструментов в нашем дипломатическом наборе, и мы использовали их всегда в нашем сотрудничестве в вопросах ядерного оружия. Например, президент Буш и президент Ельцин, а ранее Горбачев договорились о так называемых президентских инициативах по ядерному оружию в начале 1990-х.Это были параллельные односторонние меры по сокращению числа нестратегических ядерных боеголовок, снятию их с определенных пусковых платформ, таких как надводные корабли. Это были меры, которые можно было принять довольно быстро, потому что они были односторонние, но принимались параллельно. Это один из инструментов.Иногда мы прибегаем к политическим соглашениям. В течение многих лет я плотно работала с Росатомом на основании так называемого соглашения о совместном снижении опасности. Это было двустороннее политическое соглашение, которое применялось как политически обязывающее, а не как договор для сотрудничества в сфере контроля за безопасностью ядерных материалов и их учета. И оно очень эффективно работало более десяти лет.Третий инструмент – это договоры, такие как СНВ-3, которые должны быть ратифицированы законодателями, как российскими, так и американским сенатом. Это еще одна модель, с которой можно работать.Так что у нас есть разные инструменты. Думаю, сейчас нельзя исключать никакие варианты. И я считаю, что мы должны сесть и обсуждать, что имеет наибольший смысл в плане договоров, которые могут соотноситься как-то друг с другом.– Насколько можно рассчитывать на содействие сената в нынешней ситуации? Для утверждения нового договора потребуется две трети голосов. – Мой последний опыт с ними был при обсуждении ДСНВ-3, что было десять лет назад, но, если честно, это было непросто. Это была очень трудная работа, потому что сенаторы хотят убедиться, что договор в интересах американской национальной безопасности. Я считала, и вице-президент Байден, которому президент Барак Обама поручил руководить ратификацией в сенате, считал, что если у сенаторов будет вся необходимая им информация о ценности договора, и все их озабоченности будут удовлетворены, то они проголосуют за договор, и мы получим необходимые 67 голосов. В конечном счете мы получили 72. Но мы ответили более чем на 1000 вопросов, прошли через более 20 слушаний и встреч с высшим руководством сената, у меня и у моих коллег были бесчисленные личные встречи с сенаторами и их сотрудниками.Так что это было тяжело, очень трудная работа. На это ушло около шести месяцев, но в итоге договор был ратифицирован, и сенаторы пришли к убеждению, что он соответствовал интересам национальной безопасности США. Так что когда говорят, что в сенате расклад 50 на 50, и вы никогда не наберете голосов, я говорю, что не надо исходить из этого. Если сенаторам позволить прежде всего голосовать по совести, то я уверена, что при тщательной работе договоры можно ратифицировать. И это относится ко всем договорам, а не только к контролю над вооружениями.– Насколько президент Байден до сих пор хранит эту веру в силу убеждения, и насколько серьезно, по-вашему, он настроен решать вопросы в сфере контроля над вооружениями?– Президент Байден ясно заявил, что он намерен работать на двухпартийной основе. Он уже приглашал группу республиканских лидеров в Белый дом обсудить пакет стимулирования экономики. Посмотрим, как это будет работать, но это его очевидное намерение и он уже продемонстрировал это своими действиями.Что касается того, как администрация намерена двигаться дальше. Когда СНВ-3 был продлен две недели назад, я была очень рада, что из заявлений Белого дома и президента, а также государственного секретаря Тони Блинкена было четко видно, что они рады продлению СНВ-3 и хотят использовать пять лет, чтобы направить свое внимание на новую дальнейшую работу по контролю над вооружениями в срочном порядке. Думаю, это был действительно важный сигнал. Надеюсь, его хорошо восприняли в Москве.– Какие, как вы ожидаете, будут главные требования США и России, и что из этого может стать камнем преткновения на будущих переговорах?– Я не вижу никаких новых вопросов там. На переговорах по СНВ-3 российская делегация всегда ясно выражала озабоченность по поводу развития американской системы противоракетной обороны и новых технологий ПРО, которые могут появиться. То же самое по поводу потенциала в космосе, гиперзвуковых планирующих аппаратов, так называемого молниеносного глобального удара, который в высшей степени точен и очень быстр, неядерного оружия, которое может покрывать большие расстояния.Между прочим, Россия тоже разрабатывает оружие с большим потенциалом. Планирующий гиперзвуковой аппарат «Авангард», ракета, которая уже на стадии развертывания, а у США еще нет подобной ракеты, которую можно было бы развернуть. Думаю, что с обеих сторон будут новые технологии, которые представляют интерес.Я знаю, что есть также много беспокойства по поводу этой ракеты с ядерным двигателем, о которой объявил президент Путин в марте 2018 года. Это будет предметом беспокойства для Соединенных Штатов. Я уже понимаю, что тяжелая МБР «Сармат» и «Авангард», как заявили российские власти, будут включены в рамки ограничений ДСНВ – это хорошо.Теперь надо обратить внимание на «Кинжал» – баллистическую ракету для запуска с самолетов – и две системы морского базирования – «Буревестник» и «Статус-6» («Посейдон»). Это очень мощные вооружения, очень быстрые. У «Буревестника» ядерный двигатель. У американской стороны есть много обеспокоенностей по поводу этих вооружений, и США наверняка захотят поговорить о них.Область, в которой надо снова приступить к делу, и которую обсуждали многие годы, это кибертехнологии, и нам надо постараться установить нормативные принципы, правила игры, возможно, меры укрепления доверия. Российские и американские команды работали над этим много лет, это не новая проблема, но я действительно считаю, что нам надо вернуться к этому.– Но разве это часть переговоров по контролю над вооружениями?– Я не верю в контроль над вооружениями в сфере кибертехнологий, потому что вы не можете контролировать «железо» так же, как это делается с системами ядерных вооружений. Но я действительно считаю, что есть переговоры, которые продвинулись вперед к установлению нормативных принципов, мер укрепления доверия, и я надеюсь, что мы вернемся к ним.Мне было интересно, на самом деле, потому что Сергей Рябков упомянул об этом вопросе в своих недавних заявлениях, так что мне интересно, относит ли он контроль в киберсфере к тем же вопросам, что и контроль над вооружениями. Но я согласна с тем, что нам надо вернуться к этим обсуждениям. Они были продуктивны раньше, как когда ООН многие годы собирала группу государственных экспертов, так и в некоторых двусторонних обсуждениях.– Что из этого может быть самым сложным вопросом?– Мне сложно предсказать это, если честно. Когда мы говорим о новых технологиях и о том, как следить за ними, верифицировать их, ограничивать их, то иногда сложности возникают даже на уровне определений. Например, что такое оружие для удара из космоса? Например, у кого-то есть спутник технического обслуживания, выведенный в космос. У него есть манипулятор для захвата спутников, чтобы поместить их внутрь и отремонтировать. Для кого-то это спутник технического обслуживания, а для кого-то это космическое оружие.Так что прийти к этим определениям будет очень сложно и трудно. На самом деле это одна из причин, по которым Соединенные Штаты сочли, что тема переговоров, связанных с оборудованием в космосе, очень сложна, – из-за двойственных возможностей многих из этих аппаратов.– Какой необходимый минимум вопросов Россия и США должны успеть решить за эти пять лет действия СНВ-3?– Я верю, что это возможно, и считаю это важным вопросом, приоритетным для обеих сторон – достичь в максимально краткие сроки соглашения о дальнейшем сокращении, включая непосредственно ограничения на боеголовки. И причина в том, что обзорная конференция по нераспространению состоится в августе 2021 года, и в то же время так называемый Договор о запрещении ядерного оружия вступил в силу фактически через два дня после того, как Джо Байден принес клятву как президент США.Так что мир смотрит, продолжат ли Соединенные Штаты и Россия сокращать и уничтожать ядерное оружие. Думаю, сокращение может быть умеренным, но считаю, что мы должны продемонстрировать готовность продолжать сокращать и уничтожать ядерное оружие с целю показать нашу не прекращающуюся приверженность системе Договора о нераспространении, всем его целям и задачам.– Можно ли снизить в договоре потолок для стоящих на дежурстве ракет, ничего не теряя, ведь их все равно не 1550 единиц?– Я думала и, возвращаясь к нашему разговору о параллельных односторонних инициативах, смотрела на последний обмен данными по СНВ-3 за сентябрь 2020 года – и у США и России было примерно на 100 боеголовок меньше лимита в 1550 боеголовок. Так что если бы мы хотели подать сигнал, то мы могли бы договориться в качестве параллельной и односторонней меры и сказать: «Ну, вместо 1550 мы теперь будем разворачивать 1450 боеголовок». Это небольшой шаг, но думаю, что это могло бы быть возможным ранним сигналом того, что мы намерены продолжать выполнять Договор о нераспространении и режим нераспространения в целом.– Когда вы говорите об ограничении на число боеголовок, речь только о стратегических или о тактических вооружениях?– Технически они не такие уж и разные. Все зависит от того, на каком средстве доставки они установлены: дальнего, среднего или ближнего радиуса действия. Я считаю, что у администрации Трампа была верная идея предложить замораживание на все боеголовки. Так что я считаю, что в дальнейшем мы должны рассматривать ограничения на все боеголовки и посмотреть, что из этого получится.– Но тогда встает вопрос верификации. Как вы считаете, будут ли готовы обе стороны к такой верификации?– Мы долгое время думали об этом, и у нас был ряд двусторонних проектов, чтобы постараться выяснить между нашими и вашими национальными лабораториями, как можно организовать наблюдение и верификацию сокращения или ограничения числа боеголовок. Думаю, это уже в немалой степени продумано.Несомненно, это очень чувствительный вопрос. Это одни из самых секретных объектов и в России, и в Соединенных Штатах, так что обе стороны захотят иметь гарантии, что наблюдение будет организовано так, чтобы не были выданы государственные секреты. Так что это будет очень важный и серьезный вопрос для обеих стран. Но я хочу отметить, что мы уже проделали большую домашнюю работу, есть много хороших соображений, и нам надо подумать, что будет возможно в этой связи.– Есть ли у вас видение оптимального решения для этого?– Нет (смеется). Думаю, это будет какой-нибудь многоуровневый подход, который будет включать то, какие хранилища есть у обеих сторон, как они обслуживаются и содержатся. Я, правда, не могу сказать, какой будет система. Все, что я могу сказать, это то, что, во-первых, мы проделали определенную домашнюю работу в этом плане, и, во-вторых, что сейчас у нас есть потенциал, чтобы организовать широкое наблюдение, используя, об этом мы даже в старые времена говорили, удаленное видеонаблюдение. Есть и другие системы удаленного контроля, так что нам надо просто серьезно рассмотреть это. И делать это должны не только дипломаты, как я, но и ученые.– Рябков заявил о невозможности движения вперед без обсуждения вопроса о ПРО. Какой мог бы быть компромисс в этом вопросе?– Я думаю, что хорошо было бы начать просто с того, чтобы выслушать, в чем сейчас заключаются обеспокоенности России. Уже прошло несколько лет с тех пор, как у нас были серьезные подробные обсуждения по этому поводу. Я скажу, что Россия тоже сделала большие шаги вперед в своих технологиях ПРО. По моему мнению, было бы хорошо провести двустороннее обсуждение этого вопроса, чтобы понимать, куда движутся обе стороны в сфере ПРО. Насколько я знаю, Россия обеспокоена, что наши системы ПРО могут быть как-то переделаны в наступательные вооружения, которые могут нанести удар по России средней и меньшей дальности. Есть целый набор вопросов.Мы следим: Россия разработала очень эффективные системы ПРО – С-400, весьма популярные в мире, и С-500. Это очень эффективные технологии, так что я считаю, что это должно быть двустороннее обсуждение.– Сколько времени есть реально на достижение всех этих договоренностей, ведь неизвестно, что будет после выборов 2024 года?– Все, что я могу сказать, это что прежде всего нам надо применить поэтапный подход. Надо брать то, что по силам, где имеет смысл достигать целей в переговорах. Вот почему мне нравится идея Сергея Рябкова о разных соглашениях, которые будут выработаны со временем. Думаю, в этом есть немалый смысл. И считаю, что за четыре года можно достичь многого. На переговоры по СНВ-3 от начала и до конца у нас ушел год. Еще полгода ушло на то, чтобы он вступил в силу или был ратифицирован российскими думой и Советом Федерации и сенатом США.Но это можно сделать. Я не делаю прогнозов того, что произойдет через четыре года, потому что считаю, что любой переговорщик скажет вам, что неправильно все время оглядываться на часы на переговорах. Надо держать в приоритете свои национальные интересы и потом понять, что может быть выработано и в ваших собственных интересах, и с учетом интересов вашего визави, потому что если в договоре нет общего интереса, то вы никогда не придете к согласию. Надо ставить цели, достижимые в более короткие сроки, потому что мы должны демонстрировать прогресс. Это важный момент с точки зрения сообщества договора о нераспространении, и мир следит. Так что надо достигать прогресса. Но в то же время некоторые из этих проблем очень сложные и на их решение уйдет больше времени. Мы должны понять, что мы можем достичь в краткие сроки, а на что надо больше времени.
10:29
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...